Дед хотел передать колдовство. Родители не пустили
Он родился 20 августа 1965 года в Ярославле. Родители — крестьяне: отец из Казани, мать из Саранска. Отец — электрик высокой квалификации; в семье никто наукой не занимался.
Зато в роду был дед.
«Дед был не шаманом, он был местным колдуном. Очень хотел мне колдовство своё передать. Там у них есть ритуал передачи. И перед смертью он очень хотел меня видеть. Но меня не пустили. Родители уберегли».
Дед был табибом — деревенским лекарем, к которому ходили лечиться. Спустя сорок лет этот эпизод вернётся к Минвалееву как научная тема: он готовит семинар «Физиология магии» — не про потусторонний мир, а ровно наоборот.
«Я считаю магию частью традиции. Именно поэтому среди всех религий она осталась. Все остальные, хоть и претендуют на вечность, имеют начало и конец. А она практикуется практически в неизменном виде — начиная с пословиц, поговорок, суеверий. Даже привычки людей, которые на самом деле магические по существу. „Не показывайте на моей машине, что случилось с вашей“ — это чистая магия. Нет, это не закулисье и не зазеркалье. Это то, что нас окружает. Мы в этом живём».
Не книга, а картинки в поезде
Интереса к науке в семье не было. Толчок пришёл случайно.
«Это был просто случайный [попутчик] в поезде, который показал мне как планируются военные операции. Картинки всякие, стрелки, вот я этим и увлёкся. Вдруг появляется тот в окружении, кто оказывает на ребёнка большее влияние, чем родители».
Дальше — то, что он сам называет диагнозом целого поколения будущих учёных:
«С чего начинается наука, я замечаю, — это лёгкая юношеская шизофрения. Она у многих от гормонального всплеска возникает, и ребёнка начинает тянуть на философию, потом на психологию, на потусторонний мир, на загадки. Но важно, чтобы кто-то направлял. Мне повезло. Меня направили в правильном направлении».
Из общедоступного круга чтения — «Лезвие бритвы» Ивана Ефремова.
«Самое сильное — это Иван Ефремов, „Лезвие бритвы“, как и у многих. Романтически ориентированная, и многих она сподвигла на то, что надо заниматься йогой».
«Коммунисты и шизики»: восточный факультет
В 1988 году он окончил Ленинградский государственный университет — востоковед, тюрколог. О студенческих годах говорит без прикрас.
«Две категории есть студентов восточного факультета: коммунисты и шизики. Коммунисты — будущие работники разведки или дипломатических служб, а шизики — типа меня. Поэтому мне даже не сделали предложение работать на комитет. Практически всем моим сокурсникам это предложение сделали».
«Я еле-еле [учился], потому что у меня были свои представления о том, как устроена тюркская словоформа. Ну, под конец взял себя в руки и написал нормальную дипломную на пять. И от меня отстали».
Он хорошо помнит фон этих лет: замолкшие по случаю смерти Брежнева улицы, череду похорон генсеков, распад Союза.
Йога в СССР была — вопреки расхожему мнению.
«Полно было йогов. Она была очень такая закрытая. В основном это были всякие группы здоровья. Потому что там были искренние йоги — те, которые не для заработка всё это делали, а именно были ищущие».
Первая книга по дзен — Кацуки Сэкида, «Практика дзен» — досталась через самиздат.
«Чуть ли не от руки её переписал в своё время».
Учитель: Анатолий Иванович Иванов
Около 1985 года, ещё студентом, он попал к Анатолию Ивановичу Иванову — человеку, которого до сих пор называет единственным своим учителем йоги.
«Первый — я думаю, единственный. Я больше ни у кого йоге не учился».
Иванов был кем угодно, но не эзотериком: химик-технолог по первому образованию, выпускник факультета прикладной математики — процессов управления ЛГУ, автор диссертации у профессора В. И. Зубова, основателя этого факультета.
«Он обладал способностью увлекать людей так, что они меняли всё в своей жизни. И в частности, он меня направил именно в плане науки: йога — это система управления организмом человека. И надо изучать её именно как систему управления. Для этого есть математический аппарат управления. Полное название факультета — прикладной математики процессов управления. Именно управление является главным: какие кнопки нажать, чтобы получить тот или иной результат».
Отдельная тема тех лет — почему йогу в СССР одновременно закрывали и поддерживали.
«Они могли некоторые вещи делать… Например, полностью обезболивание внутреннее сделать. То есть выдержать любые пытки. Я знаю таких людей, которым можно было делать операцию, и они, например, могли попросить поставить зеркало — им интересно посмотреть, что у них с внутренними органами. Но боли он не испытывал, он мог у себя выключить это. Конечно, такие достижения использовались».
Как филолог стал физиологом: через немецкую книгу
После университета — лаборатория машинного перевода в Герценовском институте (тогда — ПРОМТ). Минвалеев отвечал за тюркские языки.
«Мы выполняли заказ Комитета госбезопасности, им нужны были быстрые системы перевода телетайпных сообщений. И вот на этом финансировании развивалась система машинного перевода, а я строил модель тюркской словоформы — как она порождается в самой системе, с помощью графов».
Потом всё развалилось, и он пошёл работать в охрану Автовазбанка.
«Первый вопрос, который мне задали в службе охраны: „Высшее образование есть?“ Я говорю: „Да, есть“. И всё, сразу взяли. Потому что для Автовазбанка это было гарантом того, что я не связан с криминалом. Девяностые годы».
Именно там, на ночных дежурствах, за редким тогда компьютером, произошёл перелом. Иванов принёс ему немецкую книгу — «Physiologische Aspekte des Yoga» Дитриха Эберта (Лейпциг, 1986) — и сказал: надо перевести.
«Я это принял как… у меня к нему отношение было как к учителю. Учитель сказал — надо сделать. Я сел, начал переводить. Но чтобы переводить физиологическую книгу, надо было разбираться. Вот так это был мой путь входа в физиологию. Через перевод этой книги я фактически прошёл все основные вопросы физиологии».
Ноздрачёв: «Он взялся за меня»
Один из учеников Иванова привёз Минвалеева — вместе с ещё не изданной рукописью перевода — к Александру Даниловичу Ноздрачёву, будущему академику.
«Ноздрачёв её увидел, сказал: „Я напишу к ней предисловие и дам вам научного редактора“».
Учителем самого Ноздрачёва был академик В. Н. Черниговский, занимавшийся поведением висцеральных систем — тем, что и сегодня остаётся на периферии физиологии.
«Ноздрачёв увидел потенциал в том, что йога — это способ коммуникации с собственным телом именно на таких поведенческих вещах. Очень глубокая тема, и он решил поддержать меня полностью. Далеко не каждый может взять человека не по профилю и довести его до кандидата наук».
Первое измерение: шавасана как поза трупа
1995 год. Первая объективная работа — электрическая активность мозга в шавасане. Логика была буквальной.
«Шавасана — это поза трупа. Раз она поза трупа, мы взяли агональное дыхание. Я открыл Неговского — это академик Неговский, реаниматология, оживление после остановки сердца. Стадии умирания. Всё это подробно изучено. Что можно воспроизвести при умирании? Специфический паттерн дыхания. „Ни вдох, ни выдох“ — как и в йоге, кстати, очень много таких формулировок. Кевала-кумбхака так описывается — одна из самых продвинутых задержек дыхания, составляющих основу пранаямы».
И тут же — первая неудача, и первый настоящий урок.
«У нас случилась накладка. Электроэнцефалографический сигнал преодолевает черепную коробку, кожу, подкожные мышцы. Подкожные мышцы — это пилоэректоры, мышцы, поднимающие волосы. Они сокращаются, если на них подаётся адекватный электрический сигнал. И этот сигнал, порождаемый мозгом в момент шавасаны, заставлял эти мышцы сокращаться — возникает специфическая дрожь. Она даёт электромиограмму, которая полностью перекрывает электроэнцефалограмму».
С тех пор к ЭЭГ он относится сдержанно:
«Она очень объективная характеристика, но очень плавающая в зависимости от интерпретации. Поэтому медитацию то с учащением ритмов связывают, то с замедлением. Никакого единообразия пока нет. А вот прямые измерения — более надёжная вещь».
Формулу, которая станет его личным символом веры, он приписывает почти тёзке:
«Дмитрий Иванович Менделеев, мой почти тёзка, чётко сформулировал, что наука начинается там, где начинается измерение. Мы начинаем мерить и обнаруживаем первый, самый главный факт: ожидания не совпадают с реальностью. Мы хотим получить одно, а природа нередко даёт не тот ответ, который мы хотели бы услышать. Вот это самое главное в науке».
Оборудование, которого не было
«Первое, что нужно всегда в науке, — соответствующий доступ к оборудованию. Современная наука не делается без оборудования, по крайней мере в биологии. Время простых наблюдений, карандаша и бумаги остаётся только у математиков».
Аппаратура пришла окольным путём — через другого ученика Иванова, Андрея Левшинова, который «пошёл в бизнес от йоги», и через знакомого врача платной клиники. У врача была своя проблема — где взять здоровых испытуемых.
«Найти здоровых испытуемых — тоже проблема. Просто так люди не приходят в больницу, чтобы быть предметом обследования. И он сразу понял, что это для него шанс. Люди приходят, он с них снимает показатели и что-то ещё измеряет для меня. В науке всегда должно быть совпадение интересов».
Отсюда же — его фирменное определение науки:
«Как и любая наука, — я это всегда люблю повторять, — удовлетворение личного интереса за чей-нибудь счёт. В идеале за государственный».
Защита: рецензия факсом за час до начала
Диссертация «Особенности внутрисердечного и внутриорганного кровотока при избранных позах человека» была защищена в СПбГУ в 1999 году.
«Избранные позы. Я избрал йогу. Какая разница, какие мне избирать».
Рецензию прислал сам Эберт — из уже объединённой Германии.
«Причём эта рецензия пришла за час до защиты. У меня девушка там была в Германии, она ему позвонила — он тогда быстренько набросал и отправил факсом. Нашли товарища в диссертационном совете, который немецким владел, он быстро перевёл, и рецензию зачитали».
Один-единственный терапевтический вывод в работе стоил ему чёрного шара — и определил его отношение к «йогатерапии» на всю жизнь.
«С тех пор я очень внимательно отношусь к тому, что такое терапия. С уважением очень большим. Терапия — это отработанная вещь, благодаря накоплению огромного количества материала, обработанная, выверенная. А йоговские интуиции — „давайте мы там вылечим всё подряд“ — требуют ещё очень большой работы, чтобы быть доведёнными до уровня доказательности».
Русский Север, 2001: лабиринты и Белое море
Первые экспедиции — с Ириной Архиповой, которая пришла к нему на лекцию в общество «Знание» со своими проблемами со здоровьем, а стала организатором проекта «В поисках утраченных знаний».
Изначальные темы экспедиций — метеориты и северные лабиринты — Минвалеев отвёл сразу.
«Ходим по лабиринтам — может, влияет, может нет. Но я не вижу перспектив для того, чтобы это изучить. Все мои контакты с потусторонним миром — у меня есть этот опыт, но как его изучать, я не знаю. Я не вижу перспектив объективизировать субъективный опыт. А вот с Тумо — это можно».
Почему именно Тумо:
«Потому что она самая понятная. Тело выставлено на мороз — есть чёткие условия. Либо получится, либо нет. Человек, который говорит, что он достиг самадхи, — мы не можем его проверить. Что он имеет в виду под самадхи? Нет критериев. А когда тело выставлено на мороз, он либо выдерживает этот мороз, то есть производит достаточное количество тепла, либо замерзает. Тем более что это актуально: есть большой запрос от общества. Как согреться на морозе? Либо тёплой одеждой, либо внутренним жаром».
Механизм он объясняет через Карла Тринчера, описавшего теплопродукцию не в мышцах, а в лёгких.
«Механизм агнисары стал понятен через Тринчера. Это гипоксический разогрев в лёгких — он даёт вот этот результат. Как работает вторая технология, честно признаюсь, пока не знаю. Но работает, и даже лучше, чем первая».
Горы: 26 экспедиций по одному маршруту
Вопрос Архиповой был прямым: что вам нужно для изучения? Ответ Минвалеева и Иванова — горы.
«Это горная практика, не случайно она в Тибете была развита, потому что там работает гипоксия. Чем выше в горах, тем ниже уровень кислорода. За каждый вдох вы получаете меньшее количество молекул кислорода — начинается гипоксия. Эта гипоксия может вызвать жар по мысли Тринчера».
Маршрут в Гималаях не меняется годами — и это методологическое решение, а не привычка.
«У нас фактически один и тот же [маршрут], потому что мы можем суммировать данные, полученные на стандартизированном маршруте. Я там уже 26 раз, вот поедем 27 в этом году».
Как это выглядело технически в ранние годы:
«Тащили центрифугу туда, там откручивали, брали кровь, отделяли плазму от клеток, и потом эту плазму везли вниз».
Формат экспедиций — то, что в мире называется citizen science.
«Называется это гражданская наука. Есть возможность делать экспедиции через гранты, а есть вот такая. Любопытство — это первичный инстинкт, и у некоторых людей он не подавлен. В археологии таких много, волонтёров. Только у нас не археологические исследования, а физиологические. Я провожу с ними занятия по йоге, обучаю их тому же Тумо, там водопадов полно, мы в этих водопадах сидим — сразу можно исследования проводить».
За двадцать с лишним лет накопился большой опыт полевых наблюдений — Гималаи, Пиренеи, Ликия.
Мост, который рухнул
На вопрос о самом рискованном моменте он отвечает без пафоса.
«Мы стояли на мосту, на котором делали фоточки. Люди любят делать фоточки. Он тогда был деревянный. Народ решил прыгнуть на нём. Поскольку прыгнули все одновременно, мост под нами рухнул. Я стоял с краю, я отпрыгнул. Все остальные оказались внизу. Это метров пять надо было лететь людям друг на друге. Несколько переломов. Самой тяжёлой была у Ирины Архиповой, которая, собственно, всем помогала, бегала. Когда у неё посмотрели, сказали: „Как вы вообще бегаете?“ У неё три перелома ребра, голова разбита — она реально на камни упала».
Рядом стоял американский коллега с фотоаппаратом.
«Он не был ещё, видимо, американцем современным, который сейчас обязательно всё фиксирует. Поэтому он на кнопочку не нажал — в итоге кадр века не появился».
Комментарий второго американца, профессора Алекса Левитова — родом из Одессы:
«„Первый раз, — говорит, — на меня бабы сверху падают, а я сделать ничего не могу“».
Мост потом укрепили двумя рельсами.
«Но мы на нём до сих пор не прыгаем. Вообще не встаём на него».
Как искали настоящих практиков Тумо
Первым в мире к телам практикующих получил доступ гарвардский профессор Герберт Бенсон — статья в Nature, 1982 год. Минвалеев рассказывает эту историю как поучительную.
«Бенсон воспользовался тем, что Далай-лама как нобелевский лауреат ездит по университетам с лекциями, подошёл и сказал: „Я хочу изучать Тумо“. Тот говорит: „Да, приезжайте, конечно“. Дело в том, что надо знать восточный характер ответа. „Приезжайте, конечно“ не означает, что он вообще будет думать об этом через пять минут после того, как это сказал».
«Он получил грант, приехал в Дхарамсалу. Вся деятельность по выполнению обещания начинается с момента, когда он появился воочию. В итоге они там полгода провели, пока Далай-лама нашёл время найти трёх монахов. Трёх он нашёл».
И главный результат:
«Первое, что он от них получил, — это то, что они на мороз не выходят. Он вынужден был измерить все показатели в помещении, в том числе температуру самого помещения. Оно не ниже двадцати градусов было».
Своих поисков это касается напрямую.
«Как только я слышу разговоры про тайную практику, я сразу понимаю, что человек не имеет никакого отношения к этой практике. Прямой запрос „научите меня чему-нибудь“ подразумевает: давай научу, если есть какое-то совпадение интересов. Если он говорит, что это тайная практика — значит, никакого отношения не имеет».
Один раз всё почти получилось. Почётный житель долины Лахуль, буддийский лама, выступил посредником.
«Я тогда убедился: по-настоящему занимающиеся люди никогда не скрывают свои знания. Он прямо признавал, что Тумо не должно быть закрытой практикой — она нужна в армии, везде, где люди работают с холодом. Мы договорились уже в следующую экспедицию состыковаться, провести совместные исследования, приготовили оборудование — и наступает пандемия, и наш посредник просто умер».
О тибетских монахах он говорит без всякого пиетета — и цитирует индийского полковника, ехавшего с экспедицией:
«Он просто ругается матом по-английски и говорит: „Вы что, верите этим монахам?“ Монахи везде одинаковы, где бы они ни были. Они точно так же заинтересованы в том, чтобы большое количество людей поверили в их особые способности».
При этом настоящие практикующие существуют — и это документировано.
«Есть видеофиксации, китайцы в основном это делают. Они уже и в наш интернет попали. Реально сидят на морозе».
2019: стойка на голове не увеличивает приток крови к мозгу
Работа, из-за которой его знают за пределами узкого круга. Сто лет преподаватели йоги повторяли обратное — вслед за Айенгаром.
«Это моя работа просто удовлетворяла моё любопытство: вообще-то, когда мы переворачиваемся вниз головой, у нас не должно быть притока крови к голове. Не должно быть. Этого не может быть по одной простой причине, что не может быть никогда. А если это есть — значит, у вас будет повышение внутричерепного [давления]. И у вас там произойдёт что-то нехорошее. Вплоть до разрыва».
Измеряли допплером — оборудование привезли американские коллеги, Дэвид Бахнер и Александр Левитов.
Второй рецензент англоязычного журнала сделал всё, чтобы работа не вышла.
«Он мне прямо написал: „А я опубликую, потому что мне одной рецензии достаточно“. И она вышла».
«Я не знаю, кто был против, это же анонимные рецензенты. Скорее всего, он был либо учеником Айенгара, либо учеником ученика Айенгара».
Практический вывод сформулирован буквально так:
«Если у вас возникает желание не стоять на голове — не надо на ней стоять».
За этим стоит наблюдение из той же экспедиции:
«У некоторых людей мы обнаружили увеличение кровотока именно по внутренней сонной артерии, что сопровождалось субъективными неприятными ощущениями. У Ирины Архиповой был как раз такой результат — она была перегружена. Бахнер смотрит и говорит: „Слушайте, надо срочно выводить“. Вы можете стоять ровно до того момента, пока кровоток не начнёт увеличиваться. Потому что это всё-таки чистая физика: ведро с кровью, которое вы перевернули вниз, начнёт давить вам на мозг, а мозг не имеет возможности принять этот объём».
Про самого Айенгара — отдельно:
«Ему говорили, что при глаукоме, например, не стоит стоять. И это уже говорили самому Айенгару: надо вообще-то проговаривать противопоказания. А он говорит: „Не надо ничего проговаривать, я сам знаю, что надо делать“. Человек упрямый был, не очень образованный».
И метод, к которому он сводит любую науку:
«Любая наука начинается с противоречия. Если есть чёткая формулировка противоречия, мы можем решить его экспериментальным путём».
Гипотезы, которые он разрушал сам
На вопрос, приходилось ли ломать собственные гипотезы, он отвечает одним словом: «Постоянно».
«Например, то, что когда мы делаем позу кобры, она сразу же будет на всех работать. Мы собрали большое количество людей, они нам все стали показывать свою позу кобры — и у них наоборот всё снизилось. А выяснилось, что они просто делали неправильную позу кобры. С тех пор я даю позу кобры правильно».
Ещё один незапланированный результат — из Ликии, где невысокие горы должны были служить контролем.
«В Ликии мы обнаружили полностью противоположный результат. Гораздо большее влияние оказал режим all inclusive. Шведский стол убивает липидный профиль за неделю. Сразу же. Вместо улучшения — хотя делают то же самое: люди ходили, сидели в холодных водопадах. Только all inclusive всё победил. Оказывается, никто это не изучал — как влияет all inclusive на факторы метаболического синдрома».
«Профессор — это на самом деле должность»
Расхождение в статусе он комментирует сам, без просьбы.
«Профессор — это на самом деле должность. И кандидат может быть профессором, и некоторое время я профессором был, это официально есть документы. Потом меня с профессорской должности понизили обратно до доцента. Формально я сейчас доцент, но Ирина Архипова — человек пиара, она как привыкла меня профессором называть, так и называет везде. Я прекрасно понимаю, что это немножко вредит моей репутации, но не пытаюсь её изменить, потому что в остальных вопросах она безупречна. В этом отношении я равных не вижу. Так просто в одиночку это всё не сделать».
Формально: кандидат биологических наук, доцент кафедры физической культуры и спорта СПбГУ, руководитель секции оздоровительных технологий Научно-исследовательского студенческого клуба.
Сегодня: биохимия у постели больного и Белое море
Новое оборудование, купленное благодаря очередному «человеку, который просто заинтересовался наукой», меняет масштаб работы.
«Китайцы двигаются в сторону максимального воспроизведения того, что актуально для быстрого анализа. Есть востребованность получения результатов прямо у постели больного — так это оборудование и называется, в переводе с английского. Сейчас они сделали прибор с мокрой биохимией, иммунофлюоресцентным методом, на микропробирках. Это замена большой биохимической лаборатории. Занимает вот такую коробку. Три часа автономной работы на литиевой батарейке. То, что занимало большую комнату, теперь в маленькой коробке».
Что будут мерить в ближайшей экспедиции на Белое море:
«Тиреоидные гормоны, тиреотропный гормон и натрийуретический пептид NT-proBNP. Он хорош тем, что показывает, как сердце раздувается. Пересекается с моими работами по диастолической функции сердца. При перевёрнутых позициях тоже происходит расширение камер сердца, сопровождающееся выбросом этих пептидов. Соответственно, мы можем посмотреть, как реагирует этот показатель. Прямо непосредственно».
«Вот Белое море, максимум температуры плюс восемь — она позволяет. Мы там всё время до этого только сахар смотрели. Сейчас помимо сахара посмотрим ещё гормоны щитовидной железы».
Кайа-кальпа, Дильман и вопрос о докторской
«Началось всё с той самой работы по позе кобры, где одно из приложений — торможение возрастных изменений за счёт стимуляции желёз внутренней секреции. Возраст — это в первую очередь снижение гормональной продукции, с одной стороны, и увеличение катаболических гормонов, в первую очередь кортизола, — с другой. А поза кобры сдвигала в противоположную сторону: кортизол снижала, а тестостерон повышала».
Если бы у него было десять лет на одно исследование:
«Я бы гормональный эффект смотрел. Кайа-кальпа в этом отношении самая востребованная вещь. Торможение возрастных изменений — оно везде востребовано».
Об обращении процесса вспять он говорит осторожно:
«Ну, вспять — это было бы совсем сильно. Хотя бы притормозить. Уже это задача, которая решаема сегодня. Если мы можем получить длительное снижение кортизола — это уже остановит…»
«Пока я вижу, что экспериментальной проверки только Дильман удовлетворяет. Остальных не проверить».
Про докторскую:
«Тему, которую мы с Ноздрачёвым согласовали, — маркеры высотной адаптации. Она у меня в нескольких публикациях есть, но нужно серьёзно в это дело погружаться. В основном от меня общество требует йоги, чтобы я йогой занимался, а не этим. В принципе, у меня сейчас достаточно публикаций, чтобы докторскую сделать по йоге».
О том, изменилось ли отношение коллег к слову «йога» в названии работы за тридцать лет, — да, изменилось:
«Если я, допустим, без йоги защищался — он уже защитился за словом йога» (об Артёме Фролове, защитившем диссертацию в СПбГУ).
Магия, плацебо и доминанта
Тема, к которой он вернулся кругом — от деда-табиба к семинару «Физиология магии».
О ковиде:
«Есть мифы… когда ковид был, там была яркая иллюстрация наведения порчи на всю страну. Ежедневное информирование о том, сколько болевших, с динамикой, и демонстрация через СМИ очередей из скорых у больницы — это наведение порчи. Реальное наведение порчи. Вы либо ориентируете людей на здоровье — это называется саногенная доминанта, либо ориентируете людей на болезнь. В советское время это называлось патогенной доминантой, ещё начиная с работ Алексея Алексеевича Ухтомского, который это открыл».
И формулировка Бехтерева, которую он услышал устно от Ноздрачёва и нигде не встречал в печати:
«Если больному после общения с врачом стало хуже, то врача надо от медицины отстранять навсегда. Каждому больному от общения с врачом должно становиться лучше — даже если он умрёт завтра. По ощущениям ему должно становиться лучше».
«Это и есть то, что я в том числе на физиологии магии рассматриваю. Порча, сглаз, как снимали, традиции, навыки. Я сам это применяю, кстати. Хорошо работает».
Что он выносит за скобки — и почему
Он не отрицает субъективный опыт. Он отказывается делать вид, что умеет его измерять.
«Мой субъективный опыт — я могу его назвать. Я встретил конкретного шайтана, который ко мне явился в конкретном месте, при конкретных моих практиках. Это было в Красноводске. Меня фактически отмолили, чтобы он ушёл. На второй день была вызвана бабушка, которая провела соответствующий ритуал. Здесь вы говорите про какую-то сущность, но я не знаю, кто это. Это мой субъективный опыт».
Другой случай — шестичасовая сенсорная депривация.
«Я шесть часов пролежал. Это большой срок. И, например, визуализация с помощью слуха, которую я тогда получил: я мог путешествовать по комнатам, опираясь только на звуковые сигналы. То есть это то, что делают дельфины. Потом мы прошли по этим комнатам, я говорил: вот здесь что-то квадратное, здесь это — и это подтвердилось. Объективизировать это можно, конечно, сосредоточившись на изучении явления, но кто выдержит в депривационной камере? Максимум через два-три часа большинство выскакивает».
И самадхи — тезис, который, по его словам, «корёжит йоговский мир»:
«Если мы берём самадхи у Патанджали — это решение задачи. Для них самадхи — это что-то запредельное, и вдруг оказывается, что обычный человек, занимающийся поисковой, интеллектуальной деятельностью, это самадхи испытывает просто потому, что решил задачу. Вот он сидел-сидел — раз, решил задачу».
Что делает сам
«Я вообще перестал ставить перед собой задачу физического самосовершенствования в плане йоги. Нет необходимости делать сверхпозы, которые впечатляют людей. Более того, чрезмерная гибкость — это даже препятствие. Люди с повышенной гибкостью через пять минут начинают ходить, им невозможно сидеть: их позвоночник не выполняет функцию опоры. А для йоги асана — это в первую очередь неподвижная поза. Умение держать неподвижную позу».
«Утреннюю практику. С утра — агнисару обязательно. Потом вечером, в зависимости от фазы луны, разные асаны. Простые асаны, не то чтобы какие-то сверх…»
О преемственности
«Что такое наука? Это не то, чтобы мы какую-то школу создаём. Конечным результатом научной деятельности является публикация. В ней вы излагаете то, что есть. Люди читают её. Если захотят — могут вам позвонить, если вы ещё живы. Вот Тринчер опубликовал по внутрилёгочному термогенезу, но умер в девяносто восьмом — как раз когда я защищал диссертацию. Я уже не могу ему позвонить. Я бы с удовольствием позвонил. Потому что я фактически продолжаю его работу».
Он помнит и обратную сторону — советскую школу наставничества:
«После защиты ко мне сразу подошли трое или четверо профессоров и начали рассказывать мне о своих работах. Причём работы, которые не имели шансов на развитие. Они просто мне рассказали — вдруг я заинтересуюсь. Увидели: есть молодой кандидат наук, может быть, у него хватит времени. Потому что у них уже не хватило».
«Наука начинается там, где начинается измерение».